Allasko (lashevchenko) wrote,
Allasko
lashevchenko

Categories:

О поэтах, чекистах, белоэмигрантах и потусторонних силах



На этой неделе было 75-летие со дня смерти Анатолия Штейгера - пожалуй, лучшего поэта русской эмиграции первой волны.

                     Бедность легко узнают по заплатке.
                     Годы - по губ опустившейся складке.
                     Горе?
                          но здесь начинаются прятки -
                     Это любимая взрослых игра.

                     - "Все, разумеется, в полном порядке".
                     У собеседника - с плеч гора.


Как ни странно, но бедный поэт был бароном. В смысле - его папа был бароном, предводителем дворянства, бывшим депутатом Государственной думы, все такое:



В связи со всем вышеперечисленным, барон с баронессой в 1920-м году покинули Россию - и увезли 13-летнего будущего поэта и двух его сестер. Был еще старший сын, Борис Штейгер - но ему на момент отъезда было уже 28 лет, и он предпочел остаться.

В России Борис Штейгер сделал неплохую карьеру - он был уполномоченным Коллегии Наркомпроса РСФСР по внешним сношениям, а также прирабатывал в качестве осведомителя в ОГПУ. Т.е. он следил как за иностранцами, так и за советскими гражданами, имевшими контакты с иностранцами. Возможно, что вы встречали барона Штейгера, только под другим именем - барона Майгеля.

...– я счастлив рекомендовать вам, – обратился Воланд к гостям, – почтеннейшего барона Майгеля, служащего зрелищной комиссии в должности ознакомителя иностранцев с достопримечательностями столицы..."




"– Да, кстати, барон, – вдруг интимно понизив голос, проговорил Воланд, – разнеслись слухи о чрезвычайной вашей любознательности. Говорят, что она, в сочетании с вашей не менее развитой разговорчивостью, стала привлекать всеобщее внимание. Более того, злые языки уже уронили слово – наушник и шпион. И еще более того, есть предположение, что это приведет вас к печальному концу не далее, чем через месяц. Так вот, чтобы избавить вас от этого томительного ожидания, мы решили прийти к вам на помощь, воспользовавшись тем обстоятельством, что вы напросились ко мне в гости именно с целью подсмотреть и подслушать все, что можно..."

Как всем известно, в романе барона Майгеля застрелил демон Азазелло. В нашей же реальности, в которой визита Воланда в Москву не произошло, барона застрелил кто-то из сталинской расстрельной команды, приводившей в исполнениие приговор по делу Генриха Ягоды. Правда, случилось это несколько позже, чем предсказывал Воланд - в 1937 (дейтствие романа, по всей видимости, происходит в 1929, так что...)




Но что-то меня занесло не туда, я же не про него, а про брата-поэта...

                      Мы говорим о розах и стихах,
                      Мы о любви и доблести хлопочем,
                      Но мы спешим, мы вечно впопыхах,-
                      Всё на бегу, в дороге, между прочим.

                      Мы целый день проводим на виду.
                      Вся наша жизнь на холостом ходу,
                      На вернисаже, бале и за чаем.
                      И жизнь идет. И мы не замечаем.


Семья эмигрировала сначала в Турцию, потом они жили в Чехословакии, потом во Франции...

PERE-LACHAISE (Пер-Лашез - русское кладбище в Париже)

                       Пройдут года, и слабо улыбнусь
                       Холодными и бледными губами:
                       Мой нежный друг, я больше не вернусь
                       На родину, покинутую нами.

                       Мне суждено на чинном Pere-Lachaise
                       Глядеть в чужое палевое небо,
                       И я тоскую... Мраморных чудес
                       Прекрасней поле скошенного хлеба.

                       И этот холм, откуда поутру,
                       Лишь небосклон слегка порозовеет,
                       Так ясно видны села по Днепру
                       И ветерок благословенный веет...

                       Но я напрасно думаю и рвусь,
                       Мой нежный друг - неумолима тайна.
                       О, милая, покинутая Русь!
                       О, бедная, далекая Украйна!


Возможно, мрачный тон стихотворения был обусловлен не только ностальгией, но и болезнью поэта - он с детства был болен туберкулезом, который в конце концов его и убил...

Из Франции семья перебралась в Швейцарию -что, видимо, правильно, т.к. барон был потомком старинного швейцарского баронского рода.

Как я уже говорила, кроме двух сыновей - поэта и чекиста - в семье еще было две дочери.
Алла Головина, урожденная Штейгер:




Она была не менее талантливой поэтессой, чем ее брат.

"- Кровь - великое дело, - неизвестно к чему весело сказал Воланд..."

На момент эмиграции ей было 11 лет, т.е. она была на 2 года младше Анатолия Штейгера.

В городские сады возвращаются птицы
И у кактуса сбоку – веселый бутон.
Ночью рифмы влетают сквозь черепицы,
Разбивают стекло и железобетон.

Млечный путь за окном и бушует, и пенит,
Он как с мыльной рекламы, но только живой.
Я иду через сон, а подушки — ступени,
Через поле постели с короткой травой.

Пусть волокна паркета прохладны и сыры –
Я уже задыхаюсь от высоты.
Потолок раскрывает четыре квартиры,
И на крыше железные тают листы.

Только ночью такой: городской и вешней –
Можно видеть от радости и от тоски,
Что квартиры похожи совсем на скворешни,
А балконы качаются, как гамаки.

Стены – чудо из папиросной бумаги,
И шаги по карнизу легки и просты.
И у средних оконниц, где в праздники – флаги,
Через улицы облаком дышат мосты.

В эту ночь за плечами не чую бессилья:
Ходят люди и ангелы общим мостом, –
С непривычки сцепляю со встречными крылья,
Как на улице девочка первым зонтом.

Черный город в ночное безмолвье знакомей,
Отражающий всё, как в заливе вода…
Посмотри: ведь на мною покинутом доме
У парадного номером служит звезда.


Писала не только стихи, но и прозу. И это именно ей Иван Бунин подарил свой сборник с дарственной надписью: "Дорогая Алла! Как мне не везет с Вами! Когда я был молодой, Вы были девчонка, когда Вы стали очаровательной женщиной, я стал старым хрычом!" Но я опять отвлеклась...

Марина Цветаева:

На льдине —
Любимый,
На мине —
Любимый,
На льдине, в Гвиане, в Геенне — любимый...

...
Наконец-то встретила
Надобного — мне:
У кого-то смертная
Надоба — во мне....


Ее цикл "Стихи сироте" посвящен ему, Анатолию Штейгеру. И еще до нас дошла их переписка - спасибо Алле Головиной, сохранившей архив брата для истории.


                    Не верю, чтобы не было следа,
                    Коль не в душе, так хоть в бумажном хламе,
                    От нежности (как мы клялись тогда!),
                    От чуда, совершившегося с нами.

                    Есть жест, который каждому знаком -
                    Когда спешишь скорей закрыть альбом
                    Или хотя бы пропустить страницу...
                    Быть может также, что в столе твоем
                    Есть письма, адресованные в Ниццу.

                    И прежде, чем ты бросишь их в огонь
                    И пламя схватит бисерные строки,
                    Коснется все же их твоя ладонь
                    И взгляд очей любимый и далекий.




Анатолий Штейгер умер в возрасте 37 лет от туберкулеза.

Крылья? Обломаны крылья.
Боги? Они далеки.
На прошлое - полный бессилья
И нежности взмах руки.

Заклятье: живи кто может,
Но знай, что никто не поможет,
Никто не сумеет помочь.

А если уж правда невмочь -
Есть мутная Сена и ночь.



Tags: in memoriam, история, люди, о прекрасном, поэзия
Subscribe
promo lashevchenko август 22, 2016 11:00 8
Buy for 10 tokens
В Берлине есть скульптура под названием Molecule Man ("Молекулярный человек"). Собственно, там не один ман, а три... или два - как…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 41 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →