Allasko (lashevchenko) wrote,
Allasko
lashevchenko

Categories:

О поэтах, чекистах, белоэмигрантах и потусторонних силах



На этой неделе было 75-летие со дня смерти Анатолия Штейгера - пожалуй, лучшего поэта русской эмиграции первой волны.

                     Бедность легко узнают по заплатке.
                     Годы - по губ опустившейся складке.
                     Горе?
                          но здесь начинаются прятки -
                     Это любимая взрослых игра.

                     - "Все, разумеется, в полном порядке".
                     У собеседника - с плеч гора.


Как ни странно, но бедный поэт был бароном. В смысле - его папа был бароном, предводителем дворянства, бывшим депутатом Государственной думы, все такое:



В связи со всем вышеперечисленным, барон с баронессой в 1920-м году покинули Россию - и увезли 13-летнего будущего поэта и двух его сестер. Был еще старший сын, Борис Штейгер - но ему на момент отъезда было уже 28 лет, и он предпочел остаться.

В России Борис Штейгер сделал неплохую карьеру - он был уполномоченным Коллегии Наркомпроса РСФСР по внешним сношениям, а также прирабатывал в качестве осведомителя в ОГПУ. Т.е. он следил как за иностранцами, так и за советскими гражданами, имевшими контакты с иностранцами. Возможно, что вы встречали барона Штейгера, только под другим именем - барона Майгеля.

...– я счастлив рекомендовать вам, – обратился Воланд к гостям, – почтеннейшего барона Майгеля, служащего зрелищной комиссии в должности ознакомителя иностранцев с достопримечательностями столицы..."




"– Да, кстати, барон, – вдруг интимно понизив голос, проговорил Воланд, – разнеслись слухи о чрезвычайной вашей любознательности. Говорят, что она, в сочетании с вашей не менее развитой разговорчивостью, стала привлекать всеобщее внимание. Более того, злые языки уже уронили слово – наушник и шпион. И еще более того, есть предположение, что это приведет вас к печальному концу не далее, чем через месяц. Так вот, чтобы избавить вас от этого томительного ожидания, мы решили прийти к вам на помощь, воспользовавшись тем обстоятельством, что вы напросились ко мне в гости именно с целью подсмотреть и подслушать все, что можно..."

Как всем известно, в романе барона Майгеля застрелил демон Азазелло. В нашей же реальности, в которой визита Воланда в Москву не произошло, барона застрелил кто-то из сталинской расстрельной команды, приводившей в исполнениие приговор по делу Генриха Ягоды. Правда, случилось это несколько позже, чем предсказывал Воланд - в 1937 (дейтствие романа, по всей видимости, происходит в 1929, так что...)




Но что-то меня занесло не туда, я же не про него, а про брата-поэта...

                      Мы говорим о розах и стихах,
                      Мы о любви и доблести хлопочем,
                      Но мы спешим, мы вечно впопыхах,-
                      Всё на бегу, в дороге, между прочим.

                      Мы целый день проводим на виду.
                      Вся наша жизнь на холостом ходу,
                      На вернисаже, бале и за чаем.
                      И жизнь идет. И мы не замечаем.


Семья эмигрировала сначала в Турцию, потом они жили в Чехословакии, потом во Франции...

PERE-LACHAISE (Пер-Лашез - русское кладбище в Париже)

                       Пройдут года, и слабо улыбнусь
                       Холодными и бледными губами:
                       Мой нежный друг, я больше не вернусь
                       На родину, покинутую нами.

                       Мне суждено на чинном Pere-Lachaise
                       Глядеть в чужое палевое небо,
                       И я тоскую... Мраморных чудес
                       Прекрасней поле скошенного хлеба.

                       И этот холм, откуда поутру,
                       Лишь небосклон слегка порозовеет,
                       Так ясно видны села по Днепру
                       И ветерок благословенный веет...

                       Но я напрасно думаю и рвусь,
                       Мой нежный друг - неумолима тайна.
                       О, милая, покинутая Русь!
                       О, бедная, далекая Украйна!


Возможно, мрачный тон стихотворения был обусловлен не только ностальгией, но и болезнью поэта - он с детства был болен туберкулезом, который в конце концов его и убил...

Из Франции семья перебралась в Швейцарию -что, видимо, правильно, т.к. барон был потомком старинного швейцарского баронского рода.

Как я уже говорила, кроме двух сыновей - поэта и чекиста - в семье еще было две дочери.
Алла Головина, урожденная Штейгер:




Она была не менее талантливой поэтессой, чем ее брат.

"- Кровь - великое дело, - неизвестно к чему весело сказал Воланд..."

На момент эмиграции ей было 11 лет, т.е. она была на 2 года младше Анатолия Штейгера.

В городские сады возвращаются птицы
И у кактуса сбоку – веселый бутон.
Ночью рифмы влетают сквозь черепицы,
Разбивают стекло и железобетон.

Млечный путь за окном и бушует, и пенит,
Он как с мыльной рекламы, но только живой.
Я иду через сон, а подушки — ступени,
Через поле постели с короткой травой.

Пусть волокна паркета прохладны и сыры –
Я уже задыхаюсь от высоты.
Потолок раскрывает четыре квартиры,
И на крыше железные тают листы.

Только ночью такой: городской и вешней –
Можно видеть от радости и от тоски,
Что квартиры похожи совсем на скворешни,
А балконы качаются, как гамаки.

Стены – чудо из папиросной бумаги,
И шаги по карнизу легки и просты.
И у средних оконниц, где в праздники – флаги,
Через улицы облаком дышат мосты.

В эту ночь за плечами не чую бессилья:
Ходят люди и ангелы общим мостом, –
С непривычки сцепляю со встречными крылья,
Как на улице девочка первым зонтом.

Черный город в ночное безмолвье знакомей,
Отражающий всё, как в заливе вода…
Посмотри: ведь на мною покинутом доме
У парадного номером служит звезда.


Писала не только стихи, но и прозу. И это именно ей Иван Бунин подарил свой сборник с дарственной надписью: "Дорогая Алла! Как мне не везет с Вами! Когда я был молодой, Вы были девчонка, когда Вы стали очаровательной женщиной, я стал старым хрычом!" Но я опять отвлеклась...

Марина Цветаева:

На льдине —
Любимый,
На мине —
Любимый,
На льдине, в Гвиане, в Геенне — любимый...

...
Наконец-то встретила
Надобного — мне:
У кого-то смертная
Надоба — во мне....


Ее цикл "Стихи сироте" посвящен ему, Анатолию Штейгеру. И еще до нас дошла их переписка - спасибо Алле Головиной, сохранившей архив брата для истории.


                    Не верю, чтобы не было следа,
                    Коль не в душе, так хоть в бумажном хламе,
                    От нежности (как мы клялись тогда!),
                    От чуда, совершившегося с нами.

                    Есть жест, который каждому знаком -
                    Когда спешишь скорей закрыть альбом
                    Или хотя бы пропустить страницу...
                    Быть может также, что в столе твоем
                    Есть письма, адресованные в Ниццу.

                    И прежде, чем ты бросишь их в огонь
                    И пламя схватит бисерные строки,
                    Коснется все же их твоя ладонь
                    И взгляд очей любимый и далекий.




Анатолий Штейгер умер в возрасте 37 лет от туберкулеза.

Крылья? Обломаны крылья.
Боги? Они далеки.
На прошлое - полный бессилья
И нежности взмах руки.

Заклятье: живи кто может,
Но знай, что никто не поможет,
Никто не сумеет помочь.

А если уж правда невмочь -
Есть мутная Сена и ночь.



Tags: in memoriam, история, люди, о прекрасном, поэзия
Subscribe
promo lashevchenko september 2, 2016 10:00 16
Buy for 10 tokens
Все-таки странное это место - берлинский Главный вокзал. То приезжаешь туда, чтобы погулять в центре и поесть мороженого - и попадаешь на грандиозный антиправительственный митинг, то подходишь к нему со скромным желанием сесть на электричку - и видишь вот такое: Оказалось, что это -…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 41 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →